Читать книгу - "Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина"

— Мне нужно добавить в мой доклад пару фраз, — ответил Саша. — О том, что профессор Мусин не смог приехать, не имея возможности оставить пациентов и отделение в целом, а поручил мне представить свой новый метод. Это во-первых. Во-вторых, надо добавить, что я, со своей стороны, убежден, что коллеги должны знать о методе профессора Мусина, поэтому, несмотря на огромную загруженность работой, счел возможным принять приглашение на этот симпозиум.

— Сань, да что ты так волнуешься? Сейчас все напишем. Пойдем в холл, там есть где расположиться. — Вадик открыл дверь номера.

— Понимаешь… — Саша внимательно смотрел на своего нового приятеля. — Мне очень важно, чтобы люди, которым я буду рассказывать об этом методе, понимали, что это не проходной способ проведения такой операции, так сказать, один из. И что Мусин не приехал не потому, что это мероприятие ему неинтересно, а исключительно по причине своей занятости.

— Я понимаю, Сань, — серьезно ответил Вадим. — Пошли.

— И транскрипцию мне напиши, пожалуйста, — попросил Саша. — Времени мало, надо все это заучить еще!

Спустились к ресепшн, и Вадик попросил у портье бумагу и ручку. Расположившись у одного из столиков, они принялись формулировать то, что хотел Саша, сначала по-русски, а потом Вадик углубился в перевод.

— Сань, — он посмотрел на часы. — Мне надо минут десять! Хочу сказать так, чтобы было понятно твое настроение! Посиди пока, мне надо подумать.

Саша молча кивнул и посмотрел по сторонам. В холле было безлюдно, только они с Вадиком да две девушки-портье за стойкой. За спинами девушек виднелась приоткрытая дверь с надписью: «Для персонала», и там, похоже, кто-то был. «Может, носильщик или уборщица», — подумал Саша.

Он встал со своего удобного и очень мягкого кресла и прошелся по холлу. Рояль одиноко и торжественно поблескивал в противоположном углу. Саша подошел к инструменту и открыл его: клавиши тоже блеснули в свете горящей под потолком люстры. Несмотря на то, что уже давно рассвело, и на дворе стоял белый день, в холле отеля было темновато, и несколько люстр освещали помещение теплым желтым светом.

Корольков подвинул к роялю стоящий чуть поодаль табурет, немного подрегулировал его («Наверно, играл кто-то совсем невысокий, возможно, ребенок», — подумал он) и тихонько провел пальцами по клавишам. Настроение вдруг стало каким-то сумрачным: Саша понял, что на него легла еще большая ответственность, чем он предполагал, когда ехал сюда, и что испытание предстоит нешуточное. «Одних профессоров со всей Европы, е-мое, — думал он, — и я такой… Вчерашний ординатор! Без знания французского, к тому же». Осознавая все это, Корольков, тем не менее, понимал также, что он должен достойно представить метод своего учителя. «Иначе, — продолжал терзаться Саша, — я уважать себя перестану!»

И он неожиданно для себя самого взял первые аккорды дассеновской «Салют!».

Потом в течение всего дня долго Саша не мог понять, почему именно эта композиция в тот момент легла ему на душу. Дошло только вечером, на экскурсии… А пока в тихом и каком-то сонном холле отеля «Grand Voyage» неожиданно зазвучала грустная и слегка тревожная мелодия.

Саша нечасто, но все же садился за инструмент — когда бывал в своей квартире, — и руки, конечно, помнили. Он вообще любил французские композиции, как-то светло и немного печально становилось от них на душе у доктора Королькова, и были на то веские причины, о которых, впрочем, никто не догадывался.

Девушки за стойкой вскинули головы, а из двери с надписью «Для персонала» появилась пожилая женщина в форменной одежде. Так и есть, подумал Саша, которому со своего места было видно стойку ресепшн, видимо, уборщица.

Он играл, а девушки, переглянувшись, заулыбались, да и Вадик поднял голову от своего листа бумаги и даже перестал грызть ручку. Тетенька-уборщица, замерев за спинами девчонок-портье, стала немного подпевать — тихонько, еле слышно. Она прикрыла глаза, и на губах ее появилась мечтательная полуулыбка.

Саша устроился поудобнее на табурете, нашел ногой педали и слегка наклонив голову, продолжал выводить полную тихой печали и безотчетной тревоги мелодию. Пальцы его — сильные красивые пальцы, какие бывают только у пианистов и у хирургов — легко касались клавиш, и мелодия, казалось, рождалась не от прикосновения его рук к инструменту, а словно сама собой. Рояль, он ведь как целый оркестр, думал Саша, звучит словно бы без участия человека.

Вадик изумленно смотрел на своего подопечного: «Вот это да! — думал он. — Вот так доктор из Сибири!» Спохватившись, он быстро дописал фразу по-французски и снова уставился на Сашу, решив, что сначала дослушает этот небольшой концерт, а потом уже будет формулировать мысли, облекать, как говорится, их в слова. Еще ему подумалось о том, что теперь уж на сто процентов понятно, что все девчонки — его, Королькова. Говорила ему, Вадиму, мама: давай, сынок, пойдешь в музыкальную школу, а он упрямо отказывался…

Холл был окружен небольшой галереей — на нее выходили двери номеров второго этажа, — и Саша краем глаза успел заметить, что там стоят, опершись о перила, два человека — пожилой мужчина и преклонных же лет дама. «Коллеги мои, — в душе улыбнувшись, подумал Корольков. — Профессура поди из какого-нибудь Монако, прости господи!» Играть он, между тем, продолжал — смутить Сашу чем-либо было достаточно сложно, тем более инструмент был прекрасно настроен, а мелодию он помнил отлично.

Когда последние ноты отзвучали, немногочисленные, но явно благодарные слушатели («Или зрители?» — подумал Саша) дружно зааплодировали, а дама со второго этажа тихонько воскликнула: «Браво!» Корольков поднялся со своего табурета и ответил, улыбаясь:

— Je vous remercie, madame!23

Вадик непосредственно завопил из своего угла: «Саня, ну ты даешь!», после чего дедок, предположительно профессор из Монако, невообразимо заволновался и тоже почти закричал по-английски: